Вендетта. Часть 1

Вендетта. Часть 1

…Слух не обманул его. Осторожно подойдя к краю глинистого откоса, за которым стоял его конь, Корндайк увидел, как группа всадников, прибывших сюда, спешивается, выстраиваясь в процессию.
Их длинные шутовские колпаки торчали отчетливо, как пики. Да, кто бы не прибыл сюда, в любом случае лучше не высовываться, — но с Ку-Клукс-Кланом точно не стоило иметь дел.
Корндайк пригнулся пониже. Солнце припекало, как в аду, и он мысленно ругал остроголовых, не давших ему перейти в тень.
Из его укрытия ему хорошо было видно, как процессия движется по дощатому настилу, сколоченному над топью. Присмотрившись, Корндайк чуть не свиснул от удивления: с ними была тоненькая девушка, темноволосая и совершенно голая. Ее фигурка, нелепая среди серых балахонов, выделялась на их фоне восковым пятном. Остроголовый, шедший за ней, толкал ее винчестером в спину.
Дойдя до странного трапа, нависшего над трясиной, как трамплин для ныряния, процессия остановилась. Несколько человек нагнулись, и Корндайк с удивлением увидел, что трап раскладной: ку-клукс-клановцы откинули сложенную половину, вытянув его вдвое.
«Что за хрень такая? Зачем трамплин над топью?», думал Корндайк, все еще ничего не понимая.
Остроголовый, шедший во главе шествия, встал в торжественную позу и поднял винчестер дулом вверх. Остальные сделали то же самое. Он что-то говорил, и до Корндайка долетали обрывки слов:
— По законам… опозорившая… потоплением в трясине… Божий суд… да свершится…
Конвоир подтолкнул голую девушку к трапу, и та двинулась вперед, спотыкаясь на каждом шагу. Корндайк наконец понял, что присутствует при казни, и у него екнуло в потрохах. Он вскинул было винчестер — но тут же пригнулся обратно.
Пересчитав остроголовых, он выругался: тринадцать вооруженных ублюдков на одну голую девушку — не слишком ли много? «Чтоб вас не выдержала гать», думал он… Можно было, конечно, пристрелить парочку — но пять патронов против тринадцати стволов… к тому же здесь, в трясинах Куиксэнд-Риверз? Еще раз выругавшись, Корндайк застыл, наблюдая за казнью.
Конвоир, подведя девушку к краю, застыл и обернулся на главаря. Тот сказал ему что-то, и конвоир, помедлив, с силой толкнул девушку вперед.
Она слетела с трапа, с криком упав в чавкающую жижу — и сразу увязла в ней по грудь.
Руки ее тянулись к трапу, но конвоир отбежал назад, и несколько остроголовых сложили трап обратно. Корндайк видел, как девушка медленно погружается в трясину. Он не слышал, кричала ли она, и только видел, как руки ее шлепали по поверхности жижи, пытаясь выплыть или хотя бы задержать всасывание. Когда она увязла по шею, Корндайк расслышал плач, тихий детский плач, — и выругался трехэтажным забористым, едва заставив себя усидеть на месте. Остроголовые наблюдали, как голова, белеющая на буром фоне, постепенно уходит в жижу.
И только когда они торжественно выпалили в воздух, сошли с настила, оседлали коней и скрылись за косогором, Корндайк вскочил и ринулся к коню.
Девушка уже скрылась под жижей, но Корндайк мчался к настилу, надеясь неведомо на что. Оставив коня рядом, он схватился за трап, разложил его, ругаясь, как каторжник, подбежал к краю — и стал тыкать прикладом винчестера в то место, где, как ему казалось, утонула девушка.
Он не успел рассмотреть ее лица и тела. Он не знал, за что ее казнили, и не знал, почему хочет ее спасти. Тыкая прикладом в густую жижу, он месил ее, как тесто, оставляя глубокие разводы…
***
…Из нее сам собой лез плач, глупый, беспомощный девчачий рев, и она ничего не могла с ним поделать, всхлипывая, как маленькая.
Когда месиво подтекло к носу, она старалась запрокинуть голову назад, чтобы дышать еще хоть какое-то время. В глаза било солнце, и они упорно закрывались, хоть ей и хотелось взглянуть напоследок на небо. Но уже нельзя было повернуть голову, и она просто дышала, думая о том, что скоро, совсем скоро не сможет этого делать. Она вспоминала, сколько могла продержаться без воздуха, и пыталась прочувствовать минуты или секунды, отделяющие ее от конца.
В голове мелькали мысли о том, как с нее прилюдно содрали одежду, как она осознала себя голой, осознала, что все видят ее розовую пипиську… Глупые, лишние мысли. Уши давно залепило жижей, и все вокруг заглохло, как в сундуке. Почувствовав, как в открытый рот затекает грязь, она поняла, что ей остались считанные вдохи, и забрала воздух густо, как только могла — до головокружения, до искр в закрытых глазах. Грудь больно сдавилась, и пришлось немножко выдохнуть; спохватившись, она попыталась вдохнуть снова — и сжала легкие в спазме, почувствовав, как в ноздри вместо воздуха лезет грязь.
Все ее лицо было уже под жижей, скрывшей дневной свет. Осознав это, она почувствовала, как ее распирает отчаянный плач, и надулась изо всех сил, не выпуская из себя воздух. Пытаясь освободить нос, она начала отгребать грязь с лица — но у нее ничего не получалось. Воздух быстро исчерпался, и уже очень хотелось вдохнуть…
Она думала о том, что через минуту умрет, что она уже умерла для всех — и то, что она еще жива, еще думает и чувствует что-то здесь под грязью, уже никого из живых не касается… Вдруг прочувствовав свое умирание, она хотела крикнуть — но рот немедленно набился грязью, а из легких вышел драгоценный воздух. Ее залила паника, липкая и вязкая, как грязь во рту, и руки отчаянно забились, разгребая жижу над головой. Она уже не понимала, выходят ее руки наружу или нет, и билась из последних сил, увязая в душном, глухом, тягучем мареве. Она знала, что умирает, но не могла и помыслить, что это будет так отчаянно страшно, — и билась, как зверь, в черной пустоте без верха и низа, и руки ее пытались ухватиться хоть за что-нибудь — за грязь, за воздух, за пустоту…
Внезапно рука ее задела что-то твердое.
Обожженная надеждой, она попыталась уцепиться — и с какой-то попытки ей удалось крепко сжать твердый предмет, выскальзывающий из рук.
Ухватившись, она почувствовала, как он тянет ей руки, отходя от нее — и еще крепче вцепилась в него, сжав пальцы в судороге боли. Воздуха уже не было — но предмет зафиксировался в руках, и кожа ощутила движение тела в грязи… «Тянут наверх?..» Эйфория надежды ударила в голову, и она отчаянно, из последних сил заработала ногами, пытаясь вытолкнуться наружу.
Внезапно ум, темнеющий от духоты, осознал свет в глазах. Сам собой раскрылся рот — и в него вошел воздух, который она с хрипом вдохнула, давясь комками грязи…
***
…Вдруг Корндайк ощутил, как винчестер дернулся. «Клюет» — пронеслась глупая мысль; в сердце кольнуло, и Корндайк изо всех сил уперся свободной рукой в трап.
Доски трещали, и Корндайк отчаянно бранился, подтягивая винчестер все выше. Груз под грязью двигался к трапу, но никак не выныривал на поверхность. «Вот вытащу сейчас — а там чертяка, или чудо подземное… гы-гы-гы», думал Корндайк и нервно смеялся, глуша лишние мысли. Еще, и еще, и еще немного…
Наконец чернильная муть вспучилась, и в ней показался липкий бесформенный бугор.
«Кактус в жопу, …!» — ругнулся Корндайк, не сразу поняв, что это голова. «Неужто и впрямь чертяка?» — думал он, таща что есть силы бугор к трапу; а тот с чмоканьем вынырнул из жижи — и вдруг в нем прорезался рот, с хрипом хватающий воздух.
— Живая! — крикнул Корндайк. – Йехххооууу!.. Давай, давай, девай, детка, держись! — радостно орал он, подтягивая ее к трапу, — Давай-давай-давай, работай ножками, ножками работай, дрын тебе в жопу! Давай-давай-давай, — хрипел он, подтягивая к себе винчестер, как канат, пока не ухватился за черные липкие лапы, сразу сжавшие его до боли. — Ээээ, ты что!.. Давай-давай, я тебя держу, давай, цепляйся давай, цепляйся, детка… — бормотал он, пытаясь удержать руки, выскальзывавшие из его ладоней.
Наконец их пальцы сцепились плотно, как петли, и девушка потянула его с такой силой, что Корндайк чуть не свалился в трясину. — Ээээ! Твою мать раздолбай нахер дьяволу в жопу! — орал он, едва устояв на краю. — Давай, давай, вот сюда, детка, к трапу… да ты не слышишь ни хера?
Голова, ставшая бугристым комом грязи, не имела ни ушей, ни глаз, ни носа, а имела только рот, жадно глотавший воздух. Сжатые пальцы не желали отпускать Корндайка, и ему пришлось тащить девушку до тех пор, пока трап не уперся ей в шею, и она сама не ухватилась за него, вцепившись в доски мертвой хваткой.
Какое-то время она висела на них, привыкая к дыханию, затем попыталась отпустить руку и прочистить веки. Проморгавшись, из грязевых щелочек на Корндайка уставились глаза.
— Привет! — сказал им Корндайк, залитый потом и грязью. — Так и будем тут?.. А ну работать! Давай-давай-давай, — торопил он ее, подтягивая за плечи. Никак не получалось выбраться; тогда он сгреб ей грязь с того места, где, по его предположениям, были уши, и сказал ей:
— Подтягивайся руками за доски, а я буду тащить тебя под микитки. Вопросы есть? Нет? Тогда пошла! Вперед!..
После долгих усилий, пыхтений и ругательств наконец раздался громкий чмок, и девушка упала грудью на трап, высвободив бедра. «Ну конечно — с женской-то кормой…», думал Корндайк, глядя на ее фигуру, выгнутую песочными часами.
Дав ей отдохнуть, он снова ухватил ее под мышки. Девушка взялась за его плечи — и с хрипом, с чавканьем, с хлюпаньем выдернулась наружу с ногами, упав на колени.
«Я сделал это», подумал Корндайк, не веря сам себе.
— Йййееесссс!!! — крикнул он, подпрыгнув на трапе. Трап крякнул, треснул и стал медленно оседать в трясину. — Ээээй! Дьявол! — заорал Корндайк и, ухватив девушку за что попало, потащил ее к помосту.
Они едва успели прыгнуть на помост с досок, отпадающих в топь. Девушка бессильно повисла на Корндайке, обхватив его дрожащей хваткой. Ноги не держали ее.
— Ну, детка, ну все уже, все… Живая… Все хорошо, — бормотал Корндайк. Липкое ее тело выскальзывало из объятий, оползая вниз. — Э нет! Так ты грохнешься обратно. А ну пошли! Пошли отсюда! Повезло нам, что тут шкварит, как у сатаны на кухне. Остроголовых припекло, и они смылись, когда ты еще не… Идем! — Корндайк потащил ее к твердой земле, и девушка волочилась за ним, едва перебирая ногами.
Доведя ее до тени, Корндайк усадил ее и сел рядом. Девушка завалилась на него, и он обнял ее за плечи.
Собственно, то, что это девушка, он знал только потому, что видел ее до казни: сейчас это был просто кусок живой грязи. «Не мог же там плавать еще кто-то», мрачно шутил про себя Корндайк, глядя на бесформенную фигуру, слепленную из плотных чернильных комьев. Где-то под ними были волосы, нос, соски и другие рельефные части тела — но видны были только глаза, глядящие сквозь козырьки грязи на ресницах, и рот, непрерывно хватающий воздух.
— Чего ты ртом?.. У тебя уже нос есть. Давай, а то пасть пересохнет — воды не напасешься. А ну закрой рот!
Но ничего не получалось: забитый грязью нос не хотел дышать.
— Так!.. А ну-ка сморкайся!.. Одну ноздрю зажала, вот так, — Корндайк приложил ее руку к носу, — Ну!.. Будто у тебя сопли!.. Давай! Вот молодец малышка! Теперь другую… Ну вот! Совсем другое дело! Я сейчас принесу воды, а ты сиди и не падай, слышишь меня? Слышишь?
Корндайк сбегал к коню, отвязал мех с водой, наполнил флягу и дал девушке.
— Вначале прополощи рот, слышишь? Не глотай! Не глотай, говорю!!! А ну… Буль-буль-буль!.. Вот так… И еще… А ну открой рот! Шире! Чисто? Вот теперь пей. Пей, детка, пока есть, что пить. Жаль, не могу предложить тебе ничего покрепче… Тебя как зовут-то?